Рецензия и отзывы на сериал «Амадей»

«В непростые эпохи общество тянется к проверенным триумфам прошлого», — замечает в одной из сцен император Иосиф II в исполнении Рори Киннера, персонаж пятисерийного «Амадея». Новая телевизионная версия пьесы Питера Шефера 1979 года, знакомой широкой аудитории прежде всего по знаменитой экранизации Милоша Формана 1984-го, появилась ближе к концу года и стала ещё одним симптомом времени, когда переработки и переосмысления всё настойчивее вытесняют оригинальные истории. Формально авторам трудно предъявить серьёзные претензии: обращение к уже существующим текстам давно стало привычной практикой, призванной открыть знакомый материал под иным углом. Сериал аккуратно и без резких жестов погружается в канонический сюжет, любуется декадентской эстетикой и внимателен к деталям. Однако убедительно обосновать собственную необходимость ему удаётся не всегда: по размаху, драматургической насыщенности и идейной глубине он заметно проигрывает прежним воплощениям, равно как и по сложности самоидентификации.


Роль рассказчика с самого начала берёт на себя постаревший Антонио Сальери в исполнении Пола Беттани — бывший придворный капельмейстер и уважаемый композитор, измученный завистью к гению Вольфганга Амадея Моцарта, которого играет Уилл Шарп. Молодой музыкант прибывает в Вену в 1781 году, покинув Зальцбург и вырвавшись из-под власти сурового отца (Джонатан Арис). Поначалу Сальери покровительствует новоприбывшему, но довольно быстро осознаёт, что имеет дело с талантом иного порядка — тем, до которого ему самому не достаёт ни дерзости, ни веры, ни внутреннего ресурса. Это осознание постепенно перерастает в мрачный замысел: сломать Моцарта, доведя его до изнеможения — и нравственного, и физического.


За новую интерпретацию отвечает британский сценарист Джо Бартон, известный по недавним сериалам Netflix и другим успешным телевизионным проектам. В ряде моментов «Амадей» отходит от версии Формана: например, исповедь Сальери адресована не священнику, а Констанции — жене Моцарта, которую здесь играет Габриэль Криви. Этому персонажу уделено заметно больше экранного времени, что вполне соответствует актуальным представлениям о драматургическом балансе. Кроме того, сериал акцентирует внимание на сценах семейной жизни композитора, пусть иногда и упрощённых, — ещё один пример осторожной модернизации исходного материала.


В актёрском плане Беттани трудно соперничать облегчённому, но мощному образу, созданному когда-то Ф. Мюрреем Абрахамом: его Сальери выглядит излишне холодным и расчётливым, а обращения к Богу и ядовитые монологи производят впечатление заранее выверенных, но лишённых живого напряжения. Шарп, известный по «Белому лотосу», в целом убедителен и харизматичен в роли Моцарта, однако и его трактовка кажется сдержанной. Персонаж, традиционно наделённый буйной, разрушительной энергией, здесь нередко обретает черты эмоциональной отстранённости и устойчивости, что снижает ощущение внутреннего взрыва. Неожиданным элементом становится появление Александра Пушкина в исполнении Джека Фартинга: «солнце русской поэзии» возникает лишь в финале, намереваясь создать собственную «маленькую трагедию», далёкую от исторической истины и именно потому породившую устойчивый миф о злодействе Сальери.


При всей визуальной пышности и увеличенной продолжительности сериал порой напоминает поспешно собранную театральную постановку — временами остроумную, но не всегда убедительную в своей подлинности. Бартон и его команда старательно подстраивают классический сюжет под современный контекст, и в эпоху активного обсуждения роли искусственного интеллекта попытка вновь поговорить о природе таланта, зависти и человеческих слабостях выглядит оправданной. Тем не менее обновлённый «Амадей» в итоге служит тому самому «божеству посредственности», о котором Сальери упоминает в финале. Для одних этого окажется достаточно, другим же после просмотра, вероятно, захочется обратиться за утешением к бессмертному «Реквиему» Моцарта.